Античная почва
Перед вами вторая глава книги о философской герменевтике.
Оглавление см. ☞ здесь
Хотя подлинно теоретическое осмысление проблем интерпретации возникло лишь в Новое время, было бы несправедливо оставить без внимания предысторию. Без античных греков — сначала язычников, а потом и христиан — герменевтики в современном виде не существовало бы.
Само название дисциплины намекает на этимологическое родство с именем греческого бога Гермеса. Для греков он действительно олицетворял функции, связанные с толкованием. Как пишет Диодор Сицилийский, «Миф гласит, что Гермес стал глашатаем (κῆρυξ) богов, а также великолепным вестником (ἄγγελος) благодаря своему умению ясно истолковывать (ἑρμηνεύειν) все, что содержалось в данном наказе. Поэтому он и получил такое имя, не будучи изобретателем имен и слов, как говорят некоторые, но разработав более других искусство передавать четко и ясно то, что содержится в сообщении»1.
Гермес считался проводником душ в подземное царство Аида2. Он благоволил к торговцам, глашатаям, путешественникам. Гермы (особые столбы) устанавливали на перекрестках дорог.
Все это хорошо описывает суть герменевтики — это пересечение границ, сталкерство, посредничество.
Хотя, согласно Платону, еще больше на роль покровителя толкователей подходит Эрот.
В диалоге «Пир» Диатима объясняет Сократу, что Эрот — это гений, а назначение гениев «Быть истолкователями и посредниками между людьми и богами, передавая богам молитвы и жертвы людей, а людям наказы богов и вознаграждения за жертвы. Пребывая посредине, они заполняют промежуток между теми и другими, так что Вселенная связана внутренней связью. Благодаря им возможны всякие прорицания, жреческое искусство и вообще все, что относится к жертвоприношениям, таинствам, заклинаниям, пророчеству и чародейству. Не соприкасаясь с людьми, боги общаются и беседуют с ними только через посредство гениев — и наяву и во сне»3.
Много позже (в 1964 году) Сьюзен Сонтаг напишет: «Вместо герменевтики нам нужна эротика искусства»4.
Необходимость истолкования священного текста и пророческой речи стала осознаваться в греческой философии очень рано, очевидно уже у досократиков.
Там впервые философское мировоззрение сталкивается с мифологическим. Греческие физики предлагают картину мира, невольно заставляющую переосмыслить деяния олимпийских богов. Буквальный смысл мифа отменяется, но форма — подобно ракушке — остается.
Сложно сказать, сколько Платон заимствовал у своих предшественников, но в его диалогах проблемы герменевтики представлены уже в достаточно оформившемся виде.
Примером может служить диалог «Ион», где речь идет о природе поэтического вдохновения.
Сократ говорит Иону: «…нельзя стать хорошим рапсодом, не вникая в то, что говорит поэт; рапсод должен стать для слушателей истолкователем замысла поэта, а справиться с этим тому, кто не знает, что говорит поэт, невозможно»5.
Выходит, что рапсод должен быть конгениален поэту, сопричастен его опыту. Однако что это за опыт?
Платоновский Сократ говорит: «Все хорошие эпические поэты слагают свои прекрасные поэмы не благодаря искусству, а лишь в состоянии вдохновения и одержимости»6.
Авторская индивидуальность здесь отходит на второй план, а то и вовсе пропадает.
Чуть дальше в том же диалоге мы читаем: «Говорят же нам поэты, что они летают, как пчелы, и приносят нам свои песни, собранные у медоносных источников в садах и рощах Муз. И они говорят правду: поэт — это существо легкое, крылатое и священное; и он может творить лишь тогда, когда сделается вдохновенным и исступленным и не будет в нем более рассудка; а пока у человека есть этот дар, он не способен творить и пророчествовать… Ведь не от умения они это говорят, а благодаря божественной силе; если бы они благодаря искусству могли хорошо говорить об одном, то могли бы говорить и обо всем прочем; но ради того бог и отнимает у них рассудок и делает их своими слугами, божественными вещателями и пророками, чтобы мы, слушая их, знали, что не они, лишенные рассудка, говорят столь драгоценные слова, а говорит сам бог и через них подает нам свой голос»7.
Итак, Платон рассматривает поэтическое творчество как род одержимости божественной силой8.
Поэт фактически перестаёт принадлежать себе, впадает в экстаз. Здесь приходят на ум греческие пифии, бормотавшие в исступлении свои гекзаметры9.
Создание сакрального текста — это захваченность Музой, но и постижение этого текста возможно лишь по вдохновению.
Рассуждая с Ионом о природе толкования, Сократ заключает: «Твоя способность хорошо говорить о Гомере — это, как я сейчас сказал, не искусство, а божественная сила, которая тобою движет»10.
Русскому слову «искусство» соответствует в данном тексте греческое τέχνη. Однако последнее обозначает также искусность, умение.
Судя по всему, Платон подразумевает второе, противопоставляя толкование как вдохновение и толкование как технический навык.
На этот нюанс стоит обратить внимание. В философской герменевтике XIX века нарочито разводились методы исследования естественных наук и познание мира через искусство.
Речь шла фактически о том же, что и у Платона, ведь искусство для романтиков и было вдохновением, мистическим соприкосновением с тайнами бытия.
Поскольку дверь в мир смысла открывается с той стороны, человеческая инициатива сводится к ожиданию в приёмной. Пока благодать не снизойдёт, никакого озарения невозможно.
Противореча самому себе, Сократ в том же диалоге «Ион» утверждает: «…поэты же — не что иное, как толкователи воли богов…»11.
Поскольку толкование все же предполагает личностную вовлечённость, поэт — это не просто безвольная кукла в божественном театре. Его роль уподобляется скорее роли Гермеса. Рапсоды же становятся толкователями толкователей.
Платоновская концепция поэзии как причастности к высшему важна и в наши дни. Что такое вдохновение? Откуда оно приходит? Эти вопросы не перестают волновать писателей. Однако, поскольку эта книга посвящена не психологии творчества, мы обойдем их стороной. Нам стоит подумать о том, что происходит с читателем.
Нужен ли ему талант? Сможет ли человек с неразвитым эстетическим чувством оценить красоту образов? Сможет ли человек с неразвитым мышлением оценить сложную игру идей?
Скорее всего, нет. Мера понимания текста равна мере самой личности. Невежа и из гениального сочинения вычитает одни глупости. Умный человек и в бульварном романе разглядит важные темы (хотя вряд ли вы застанете его за подобным чтением).
Поскольку толкование текста требует одаренности, процесс не сводим к набору технических операций. Стало быть, и обучить этому невозможно. Если вам нравится читать книги, скорее всего, талант у вас есть. Нужно его просто развить. Если вы не любите читать… хотя, таковые вряд ли все ещё с нами.
Диодор Сицилийский. Греческая мифология. (Историческая библиотека.). Перевод с древнегреческого О. П. Цыбенко. — Москва : Лабиринт, 2000. — С. 127
См. у Гомера в Одиссее — XXIV, 1-14.
Гомер. Одиссея / Пер. В. А. Жуковского. — Москва : Academia, 1935. — С. 435
Платон. Собрание сочинений : в 4 т. Т. 2 / Платон. — Москва: Мысль, 1993. — С. 112-113
Сонтаг, Сьюзен. Против интерпретации и другие эссе. — Москва : Ад Маргинем Пресс, 2014. — C. 24
Ирония в том, что Сонтаг, похоже, не заметила, насколько эта позиция близка Платону, влиянию которого она противостоит. Мы о концепции Сонтаг поговорим подробно в разделе, посвященном постмодернизму.
Платон. Собрание сочинений : в 4 т. Т. 1 / Платон. — Москва: Мысль, 1990. — С. 372
Там же. — С. 376
Там же. — С. 377
Похожие мысли звучат в диалоге «Менон» (99 c,d), в «Апологии Сократа» (22 b,c), в диалоге «Тимей» (71e-72b).
Можно найти примеры подобных состояний и у иудейских пророков, и даже у простых людей, соприкасающихся с божественным. Достаточно вспомнить эпизод с царем Саулом, преследующим Давида и Самуила. «Саул сам пошел в Раму, и дошел до большого источника, что в Сефе, и спросил, говоря: где Самуил и Давид? И сказали: вот, в Навафе, в Раме. И пошел он туда в Наваф в Раме, и на него сошел Дух Божий, и он шел и пророчествовал, доколе не пришел в Наваф в Раме. И снял и он одежды свои, и пророчествовал пред Самуилом, и весь день тот и всю ту ночь лежал неодетый» (1Цар. 19:20–23).
Платон. Собрание сочинений : в 4 т. Т. 1 / Платон. — Москва: Мысль, 1990. — С. 376
Там же. — С. 377